Ранее: Движущие импульсы процесса познания ①. Тычки́, пинки́, да тумаки́.
✓ Si vis, potes. [си вис по́тэс] – Коль захочешь, – сможешь!
Quintus Horatius ~ Квинт Гораций, древнеримский поэт.
Упоминал уже ранее, чтобы что-то на́чать либо закончить, необходимо соответствующее и убедительное наружное воздействие. Ласковая просьба, строгий взгляд или увесистый шлепок, в принципе, действуют на малых детей, но на взрослых – не особенно. Для человека взрослого нужен хороший стимулирующий пе́ндаль. Я такую стимуляцию (к изучению польского) получил, когда оказался на курсе в Варшаве, а как это приключилось, я уже рассказал.
Тест я сдал, благодаря „шпо́ре”, но вполне отдавал себе отчёт, что моё „глубокое и доскональное” знание языка по-любому – „вылезет” наружу и проя́вится. Чтобы всё это га́дство случилось позже, чем раньше, должен был я, каким-то чудным образом польский выучить.
Откровенно признаю́сь: не́ было мне мучительно больно за моё недостойное поведение. Ничуть и ни капельки. Годы студенчества напрочь выветрили такие неправильные и вредные мысли из головы́. Терзаний не испытывал, а вот лёгкий душевный „неудобня́к” и диссонанс – присутствовали. С „за́падниками” (не только с поляками) и раньше общаться приходилось и некое усреднённое мнение о русских, их жизни и способе мышления слышал и знал. И за Державу, как говорил Павел Арте́мьевич (был такой товарищ, Верещагин), стало обидно! Она-то и ни при чём, по сути, за меня не в ответе, а обобщение сделают огу́лом: так и так, мол, дураки они – все. Да и оказаться героем повествования типа: „Был у нас на курсе такой вот русский...” мне тоже – не улыбалось.
И засел я за книжки. Причём, в буквальном смысле слова – „засел”. Жили мы по три человека в комнате. С санузлом и балконом. Днём занятия, вечером – „промена́ды” по Варшаве. Польский штудировать приходилось только ночью. Сперва при бра читал, но оно, хоть и малый свет давало, товарищам моим всё ж таки мешало. В общем, – шёл я учиться в туалет. Там вначале тоже проблемка имелась – кондиционер автоматически включался. Он к многочасово́му нагнетанию воздуха предназначен не был и, в какой-то момент, начинал истерически выть. Но я его унимал на фиг – проводки́ просто выдёргивал. В детали своего „меткого попадания” на курс я коллег не посвящал, но о моих грандиозных стремлениях они знали. И коль с какими-то вопросами обращался, то адекватно реагировали и всячески помогали. Тем более, что никогда я своего языка не стеснялся и если не мог мысль выразить по-польски, то просто-напросто заменял польское слово на русское. Разговоры разговаривали на дивной языковой мешани́не и не только на профессиональные темы. За жизнь и за хорошее питание – также. Комната наша была, наверное, самой шумной и развесёлой, засиживались и далеко за́ полночь, бывало. Преподаватели же каких-то поблажек и послаблений „для русского” не делали. Но случалось, положим, что дополнительно консультировали, если у меня, непонятливого, возникали какие-то сомнения. Принцип был прост и понятен: хочешь учиться – учись, пожалуйста, а мы тебе поможем.
Учёба наша выглядела таким образом. Раз в месяц мы, курсанты, съезжались на сессию. На неделю. И всю эту неделю, с утра до вечера (с перерывом на обед), были лекции и практические занятия. В оконцо́вке каждый получал домашнее задание, которое должен был к следующему приезду и приготовить. Работал я психиатром, отпуск – 42 рабочих дня и мой тогдашний главный врач, Алла Ивановна Кононович (очень милая и душевная женщина, призна́юсь, была), позволила „разбить” его на части. Хоть и не положено это, но всякий раз писал я заявление с просьбой о предоставлении 7 дней в счёт отпуска, а Алла Ивановна всякий раз – подписывала.
Все занятия, общение и прочие душевные встречи – на польском проходили, но, если с говорением у меня ещё как-то получалось, то с писа́нием проблематично было. И стал я, с первых лекций начиная, писа́ть по-польски. То есть, – русскими буквами польские слова не записывал. И это было действительно ЧТО-ТО! То, что я тогда писал. Пару лет тому, попался мне случайно на глаза один из „кондуи́тов”, что вёл в Варшаве (а был я там что-то вроде старосты группы), то я читал и плакал!
Всё же, несмотря на кажущуюся нелепость всей этой затеи, был в моём „бумагомарательстве” определённый толк. Неспокойствия и „нервической дро́жи” польские буквы у меня не вызывали. С чтением, правда, всё же полегче и попривычнее было. Читать, как говорится, с мальца́ был приучен. Тематика и лексика учебников – близки́ моей профессии. Терминология, как правило, – с латинского, а он-то в голову „вбит” намертво, с первых курсов. Сложнее – с домашними заданиями. Всё ж – на польском! О компьютерах тогда только помечтать можно было, а на рукописные работы смотрели если не и́скоса, то весьма исподлобья. И понимал я, естественно,что коль представлю преподавателю свой „о́пус”, то его моментально „кондрашка пришибёт”.
Нужно было что-то придумывать. И нашлась-таки печатная машинка с польским шрифтом. У монашек (sióstr zakonnych [сюстр зако́нных]), которые работали (служили) при Фарном костёле в Гродно. Они не только поправляли и перепечатывали всё то безобразие, что я им приносил, но и польскому учили. Я же, со своей стороны, где-то советом старался помочь или с польско-русским переводом, а где – в контактах с местной властью. Их настоятельница, видя мои муки, принесла книжку, Piotr Bąk „Gramatyka języka polskiego”. ~ Пётр Бонк „Грамматика польского языка”, которой, случается, и сейчас пользуюсь. Учебник хоть и „седовласый”, но срок свой не отслуживший. Солидный, толковый и не потерявший своей актуальности.
 | |
А через семь месяцев курс мой закончился. И – весьма успешно. Экзамены (и компьютерный, и обычный, устный) я сдал. Не как русский из анекдота и без студенческих „шту́чек-дрю́чек”. Вполне честно и достойно. Да вот только без помощи, со стороны друзей-поляков, стремления мои на этапе стремлений так бы и остались. Далее: Движущие импульсы процесса познания ③. Summa summārum. |
Комментарии
Отправить комментарий